Неточные совпадения
Она с простотою и добродушием Гомера, с тою же животрепещущею верностью подробностей и рельефностью картин влагала в детскую память и воображение Илиаду русской жизни, созданную нашими гомеридами тех туманных времен, когда
человек еще не ладил с опасностями и тайнами природы и жизни, когда он трепетал и перед оборотнем, и перед лешим, и у Алеши Поповича искал
защиты от окружавших его бед, когда и в воздухе, и в воде, и в лесу, и в поле царствовали чудеса.
— Что ж? примем ее как новую стихию жизни… Да нет, этого не бывает, не может быть у нас! Это не твоя грусть; это общий недуг человечества. На тебя брызнула одна капля… Все это страшно, когда
человек отрывается от жизни… когда нет опоры. А у нас… Дай Бог, чтоб эта грусть твоя была то, что я думаю, а не признак какой-нибудь болезни… то хуже. Вот горе, перед которым я упаду без
защиты, без силы… А то, ужели туман, грусть, какие-то сомнения, вопросы могут лишить нас нашего блага, нашей…
Ибо гражданин, становяся гражданином, не перестает быть
человеком, коего первая обязанность, из сложения его происходящая, есть собственная сохранность,
защита, благосостояние.
Сережа, и прежде робкий в отношении к отцу, теперь, после того как Алексей Александрович стал его звать молодым
человеком и как ему зашла в голову загадка о том, друг или враг Вронский, чуждался отца. Он, как бы прося
защиты, оглянулся на мать. С одною матерью ему было хорошо. Алексей Александрович между тем, заговорив с гувернанткой, держал сына за плечо, и Сереже было так мучительно неловко, что Анна видела, что он собирается плакать.
— А потом мы догадались, что болтать, все только болтать о наших язвах не стоит труда, что это ведет только к пошлости и доктринерству; [Доктринерство — узкая, упрямая
защита какого-либо учения (доктрины), даже если наука и жизнь противоречат ему.] мы увидали, что и умники наши, так называемые передовые
люди и обличители, никуда не годятся, что мы занимаемся вздором, толкуем о каком-то искусстве, бессознательном творчестве, о парламентаризме, об адвокатуре и черт знает о чем, когда дело идет о насущном хлебе, когда грубейшее суеверие нас душит, когда все наши акционерные общества лопаются единственно оттого, что оказывается недостаток в честных
людях, когда самая свобода, о которой хлопочет правительство, едва ли пойдет нам впрок, потому что мужик наш рад самого себя обокрасть, чтобы только напиться дурману в кабаке.
Клим Иванович Самгин чувствовал себя
человеком, который знает все, что было сказано мудрыми книжниками всего мира и многократно в раздробленном виде повторяется Пыльниковыми, Воиновыми. Он был уверен, что знает и все то, что может быть сказано
человеком в
защиту от насилия жизни над ним, знает все, что сказали и способны сказать
люди, которые утверждают, что
человека может освободить только коренное изменение классовой структуры общества.
Учился он автоматически, без увлечения, уже сознавая, что сделал ошибку, избрав юридический факультет. Он не представлял себя адвокатом, произносящим речи в
защиту убийц, поджигателей, мошенников. У него вообще не было позыва к оправданию
людей, которых он видел выдуманными, двуличными и так или иначе мешавшими жить ему,
человеку своеобразного духовного строя и даже как бы другой расы.
— «Значит — не желаешь стрелять?» — «Никак нет!» — «Значит — становись на то же место!» Н-ну, пошел Олеша, встал рядом с расстрелянным, перекрестился. Тут — дело минутное: взвод — пли! Вот те и Христос! Христос солдату не
защита, нет! Солдат —
человек беззаконный…
Он говорил с Макаровым задорно взвизгивая и тоном
человека, который, чего-то опасаясь, готов к
защите, надменно выпячивая грудь, откидывал голову, бегающие глазки его останавливались настороженно, недоверчиво и как бы ожидая необыкновенного.
Он правильно назвал себя военным: жизнь его проходит в нападении на
людей, в
защите против нападений на него.
Здесь Самгину было все знакомо, кроме
защиты террора бывшим проповедником непротивления злу насилием. Да, пожалуй, здесь говорят
люди здравого смысла, но Самгин чувствовал, что он в чем-то перерос их, они кружатся в словах, никуда не двигаясь и в стороне от жизни, которая становится все тревожней.
«Это — опасное уменье, но — в какой-то степени — оно необходимо для
защиты против насилия враждебных идей, — думал он. — Трудно понять, что он признает, что отрицает. И — почему, признавая одно, отрицает другое? Какие
люди собираются у него? И как ведет себя с ними эта странная женщина?»
К
людям он относился достаточно пренебрежительно, для того чтоб не очень обижаться на них, но они настойчиво показывали ему, что он — лишний в этом городе. Особенно демонстративно действовали судейские, чуть не каждый день возлагая на него казенные
защиты по мелким уголовным делам и задерживая его гражданские процессы. Все это заставило его отобрать для продажи кое-какое платье, мебель, ненужные книги, и как-то вечером, стоя среди вещей, собранных в столовой, сунув руки в карманы, он мысленно декламировал...
Потом, вникая в устройство судна, в историю всех этих рассказов о кораблекрушениях, видишь, что корабль погибает не легко и не скоро, что он до последней доски борется с морем и носит в себе пропасть средств к
защите и самохранению, между которыми есть много предвиденных и непредвиденных, что, лишась почти всех своих членов и частей, он еще тысячи миль носится по волнам, в виде остова, и долго хранит жизнь
человека.
Сбивчивые и неосмысленные события бессвязно следуют одно за другим, и
люди, по-видимому, не преследуют никаких других целей, кроме
защиты нынешнего дня.
Но в своей горячей речи уважаемый мой противник (и противник еще прежде, чем я произнес мое первое слово), мой противник несколько раз воскликнул: „Нет, я никому не дам защищать подсудимого, я не уступлю его
защиту защитнику, приехавшему из Петербурга, — я обвинитель, я и защитник!“ Вот что он несколько раз воскликнул и, однако же, забыл упомянуть, что если страшный подсудимый целые двадцать три года столь благодарен был всего только за один фунт орехов, полученных от единственного
человека, приласкавшего его ребенком в родительском доме, то, обратно, не мог же ведь такой
человек и не помнить, все эти двадцать три года, как он бегал босой у отца „на заднем дворе, без сапожек, и в панталончиках на одной пуговке“, по выражению человеколюбивого доктора Герценштубе.
После речи товарища прокурора со скамьи адвоката встал средних лет
человек во фраке, с широким полукругом белой крахмальной груди, и бойко сказал речь в
защиту Картинкина и Бочковой. Это был нанятый ими зa 300 рублей присяжный поверенный. Он оправдывал их обоих и сваливал всю вину на Маслову.
На другой день Нехлюдов поехал к адвокату и сообщил ему дело Меньшовых, прося взять на себя
защиту. Адвокат выслушал и сказал, что посмотрит дело, и если всё так, как говорит Нехлюдов, что весьма вероятно, то он без всякого вознаграждения возьмется за
защиту. Нехлюдов между прочим рассказал адвокату о содержимых 130
человеках по недоразумению и спросил, от кого это зависит, кто виноват. Адвокат помолчал, очевидно желая ответить точно.
Но она напрасно боялась этого: Нехлюдов, сам не зная того, любил Катюшу, как любят невинные
люди, и его любовь была главной
защитой от падения и для него и для нее.
И вот ей не к кому обратиться! Она на груди этих трех
людей нашла
защиту от своего отчаяния, продолжает находить мало-помалу потерянную уверенность в себе, чувствует возвращающийся в душу мир.
Всякий раз, когда вступаешь в лес, который тянется на несколько сот километров, невольно испытываешь чувство, похожее на робость. Такой первобытный лес — своего рода стихия, и немудрено, что даже туземцы, эти привычные лесные бродяги, прежде чем переступить границу, отделяющую их от
людей и света, молятся богу и просят у него
защиты от злых духов, населяющих лесные пустыни.
Семя было брошено; на посев и
защиту всходов пошла их сила. Надобно было
людей нового поколения, несвихнутых, ненадломленных, которыми мысль их была бы принята не страданием, не болезнью, как до нее дошли учители, а передачей, наследием. Молодые
люди откликнулись на их призыв,
люди Станкевичева круга примыкали к ним, и в их числе такие сильные личности, как К. Аксаков и Юрий Самарин.
Может, Бенкендорф и не сделал всего зла, которое мог сделать, будучи начальником этой страшной полиции, стоящей вне закона и над законом, имевшей право мешаться во все, — я готов этому верить, особенно вспоминая пресное выражение его лица, — но и добра он не сделал, на это у него недоставало энергии, воли, сердца. Робость сказать слово в
защиту гонимых стоит всякого преступления на службе такому холодному, беспощадному
человеку, как Николай.
Главный аргумент в
защиту Бога все же раскрывается в самом
человеке, в его пути.
Люди до того изощрились в
защите своих выгод и пожеланий, что они дошли даже до христианской трансформации и сублимации первичных инстинктов мести.
— Это напоминает, — засмеялся Евгений Павлович, долго стоявший и наблюдавший, — недавнюю знаменитую
защиту адвоката, который, выставляя как извинение бедность своего клиента, убившего разом шесть
человек, чтоб ограбить их, вдруг заключил в этом роде: «Естественно, говорит, что моему клиенту по бедности пришло в голову совершить это убийство шести
человек, да и кому же на его месте не пришло бы это в голову?» В этом роде что-то, только очень забавное.
Вздумают здешние господа пожаловаться — рука у них сильная, а я
человек маленький, безо всякой
защиты.
Мичман, долговязый и худощавый молодой
человек, начал было длинную речь в
защиту своей клиентки, но позорно сбился и насмешил всю залу.
— Мой муж… я его не осуждаю и не желаю ему вредить ни в чьем мнении, но он подлец, я это всегда скажу… я это скажу всем, перед целым светом. Он, может быть, и хороший
человек, но он подлец… И нигде нет
защиты! нигде нет
защиты!
После обеда, когда князя Дмитрия Павловича увезли, по обыкновению, в кабинет подремать и молодые
люди остались в гостиной одни, Антон Михайлович, между прочим, заговорил о своем отъезде в Москву для экзамена и
защиты диссертации.
Это заходит так далеко, что иногда
человек теряет веру, иногда же делается верующим в соответствии с
защитой и компенсацией самолюбия.
Он прав в своей
защите свободы и творческого призвания
человека.
Человек боится магических сил и от них ищет
защиты сначала в религии, потом в науке.
Ошибочно и поверхностно думать, что
защита немца, француза или русского есть
защита конкретного существа,
защита же
человека, всякого
человека, потому что он
человек, есть
защита абстракции.
Защита национального
человека есть
защита отвлеченных свойств
человека, и притом не самых глубоких,
защита же
человека в его человечности и во имя его человечности есть
защита образа Божия в
человеке, т. е. целостного образа в
человеке, самого глубокого в
человеке и не подлежащего отчуждению, как национальные и классовые свойства
человека,
защита именно
человека как конкретного существа, как личности, существа единственного и неповторимого.
Несомненно, что наука о государстве доведена на западе Европы до крайних пределов; правда и то, что все усилия предержащих властей направлены к тому, чтоб воспитать в массах сознание, что существование
человека немыслимо иначе, как в государстве, под
защитой его законов, для всех равно обязательных и всем равно покровительствующих.
Приятно сказать
человеку:"Ты найдешь во мне
защиту от набегов!", но еще приятнее крикнуть ему:"Ты найдешь во мне ум, которого у тебя нет!"И Удодов неутомимо разъезжал по волостям, разговаривал с головами и писарями, старался приобщить их к тем высшим соображениям, носителем которых считал самого себя, всюду собирал какие-то крохи и из этих крох составлял записки и соображения, которые, по мере изготовления, и отправлял в Петербург.
Ужели можно предположить, что, поступая таким образом, эти
люди понимали, что они обездоливают и продают то самое государство, которое их приютило, поставило под
защиту своих законов и даже дало средства нажиться?
«Вы удивитесь, вероятно, получив письмо от
человека вам неприятного, но это самое должно возбудить в вас чувство самолюбия, видя, что я, доведенный вами до последней крайности, вас же избрал орудием к оказанию мне справедливой
защиты, предполагая в вас благородство превыше мести.
Первый был вне себя и грозил стереть Зыбина, погубившего его сестру, с лица земли. Петр Валерьянович любил Мери, как называл он сестру, но поступок ее с матерью был, по его мнению, таков, что он, по приезде в Москву, не решился сказать за нее даже слова
защиты, хотя часто думал о ней, но полагал, что она счастлива с любимым
человеком, которого его мать пристрастно описывает мрачными красками.
Поэтому ежели я позволил себе сказать бесшабашным мудрецам, что они говорят"глупости", то поступил в этом случае, как западный
человек, в надежде, что Мальберг и Бедерлей возьмут меня под свою
защиту.
—
Человек партии, я признаю только суд моей партии и буду говорить не в
защиту свою, а — по желанию моих товарищей, тоже отказавшихся от
защиты, — попробую объяснить вам то, чего вы не поняли.
— И что же, вы надеетесь на благоприятный исход вашей
защиты? — спросил сквозь зубы граф Сигизмунд Владиславович после некоторой паузы, пристально глядя на молодого
человека.
Он покаялся перед ней коротким предсмертным письмом… Он написал в нем «наш сын». Он безумно ревновал ее, но ревность ведь признак любви… Можно ли обвинять в чем-нибудь
человека, который любит… Любовь искупает все… — мелькали в уме княгини мысли, клонившиеся к
защите несчастного самоубийцы…
Употребление насилия вызывает злобу
людей, и тот, кто употребляет насилие для своей
защиты, большею частью не только не обеспечивает себя, но, напротив, подвергается большим опасностям, так что употреблять насилие для своего обеспечения — это и несообразительно и нерасчетливо.
Всякий мирской
человек, читая евангелие, в глубине души знает, что по этому учению нельзя ни под каким предлогом: ни ради возмездия, ни ради
защиты, ни ради спасения другого, делать зло ближнему, и что поэтому, если он желает оставаться христианином, ему надо одно из двух: или переменить всю свою жизнь, которая держится на насилии, то есть на делании зла ближнему, или скрыть как-нибудь от самого себя то, чего требует учение Христа.
Анархисты правы во всем: и в отрицании существующего и в утверждении того, что при существующих нравах ничего не может быть хуже насилия власти: но они грубо ошибаются, думая, что анархию можно установить революцией. Анархия может быть установлена только тем, что будет всё больше и больше
людей, которым будет не нужна
защита правительственной власти, и всё больше и больше
людей, которые будут стыдиться прилагать эту власть.
— Коли злой
человек, батюшка, найдет, так и тройку остановит. Хоть бы наше теперь дело: едем путем-дорогой, а какую
защиту можем сделать? Ни оружия при себе не имеешь… оробеешь… а он, коли на то пошел, ему себя не жаль, по той причине, что в нем — не к ночи будь сказано — сам нечистой сидит.
Явившийся тогда подрядчик, оренбургских казаков сотник Алексей Углицкий, обязался той соли заготовлять и ставить в оренбургский магазин четыре года, на каждый год по пятидесяти тысяч пуд, а буде вознадобится, то и более, ценою по 6 коп. за пуд, своим коштом, а сверх того в будущий 1754 год, летом построить там своим же коштом, по указанию от Инженерной команды, небольшую
защиту оплотом с батареями для пушек, тут же сделать несколько покоев и казарм для гарнизону и провиантский магазин и на все жилые покои в осеннее и зимнее время ставить дрова, а провиант, сколько б там войсковой команды ни случилось, возить туда из Оренбурга на своих подводах, что всё и учинено, и гарнизоном определена туда из Алексеевского пехотного полку одна рота в полном комплекте; а иногда по случаям и более военных
людей командируемо бывает, для которых, яко же и для работающих в добывании той соли
людей (коих
человек ста по два и более бывает), имеется там церковь и священник с церковными служителями.
Хлопуша, пользуясь его отсутствием, вздумал овладеть Илецкою
Защитой 6 (где добывается каменная соль) и в конце февраля, взяв с собой четыреста
человек, напал на оную.